Воспоминания блокадников. Александра Осиповна Змитриченко: вся дорога была усеяна крысами, которые бежали с горящего склада

Родилась 1 мая 1922 г. в 5 км от Ленинграда. В семье было 3 человека. Позднее с отцом и матерью перебрались в Ленинград. Отец работал мастером на «Гознаке», мать — домохозяйка. Жили в Ленинском районе. В 38-м умер отец.

В начале войны, в сорок первом, в декабре, от истощения умерла мама. Я пошла к дворнику, попросила фанеру, тело обвязали верёвкой и отвезли в морг, который находился в здании школы. Как сейчас помню, было это в два часа дня. Там маму развязали и оставили. На площади Урицкого, по слухам, эти трупы закапывали в заранее приготовленные траншеи. Нашу квартиру разбомбили, и я жила у чужой женщины. Она взяла к себе, хотя имела четырёх детей. От нашего дома осталась лишь шестая часть. Наша квартира № 148 была разрушена. Мы дежурили на крыше по 4 человека. Если падала зажигательная бомба, мы специальными щипцами собирали горящие осколки и тушили их водой или песком. Фугасная — другое дело. От неё спастись тяжело. Вообще, когда шла бомбёжка, мы редко спускались в бомбоубежище. Как чувствовали! Однажды бомба попала прямо в бомбоубежище.

До войны у меня в Ленинграде было 14 человек родных. Сейчас от них ни слуху, ни духу. При эвакуации все растерялись. Тогда я осталась одна. Я не представляла, что будет дальше. Мне казалось, матери повезло, что она умерла. В День Победы все радовались, а я плакала, так как у меня никого не осталось в живых. В 19 лет я уже была седой совсем. Женщину, у которой я жила, я в конце войны называла мамой.

Питались с ней в те времена очистками, крошками из госпиталя, пекли лепёшки из талька. Чуть до отравления дело не дошло. Нам давали карточку на иждивенца, по которой получали по 125 грамм хлеба на день. Я заворачивала свою пайку в полотенце и обматывала вокруг тела, так как бывали случаи, когда обессиленных людей толкали, те падали, и у них отбирали хлеб. Однажды я получила пайку и несла её домой. Тут я увидела парня, который еле шёл. Потом он упал. Я попыталась его поднять, но у меня не было сил, и я упала на него. Мимо шёл военный, сказал: «Что ж вы валяетесь?». Поднял нас, усадил на скамью. А сам пошёл искать своих родных. За то время, что военный ходил, этот парень умер. Военный вернулся ни с чем, его дом разбомбили. Тут он достаёт из рюкзака булку хлеба и банку американской ветчины. Когда я принесла это всё домой, то положила хлеб на стол и с помощью линейки поделила поровну.

Как я уже говорила, на карточки давали 350 г — рабочим, 125 г — нам (иждивенцам). Крупу как иждивенцы мы получали не всегда, хотя дежурили на крыше, а кроме этого копали траншеи и выполняли другую работу. Делали это мы добровольно, хотя были исключительно истощены.

— Александра Осиповна, а устроиться на работу всё-таки вы пытались?

— До войны я работала в библиотеке финансово- экономического института. И когда его эвакуировали, я осталась без работы. Но один раз мне повезло. В нашей милиции один следователь захотел на фронт. Ему разрешили, но с условием, что он найдёт себе замену. У меня было 8-летнее образование и меня взяли в дежурную комнату, чтобы я вникала в работу следователя на допросе. Привели какого-то семнадцатилетнего пацана. Он попросился в туалет. Виктор Петрович (следователь) дал мне ружьё и сказал, чтобы я этого пацана конвоировала. Я так и сделала. Парень зашёл в туалет. Прошла минута, а его всё нет. Мне было неудобно заглядывать во внутрь. Но в конце концов я заглянула. Окно было открыто, а его не было. Он спрыгнул, хотя это был не первый этаж. В итоге меня из милиции погнали. А парня того взяли за воровство.

— Частыми ли были случаи воровства?

— Да, конечно. Я даже дома боялась, что кто-нибудь из родных возьмёт хлеб. Я через 5-6 месяцев после случая в милиции встретила того парня. Он меня подозвал и сказал: «Вот тебе, легавая, немного хлеба, если б не ты, я бы не сбежал». Это было в 43-м году. А вообще с ворами разговор был короткий — сажали, расстреливали.

— Ваш район часто бомбили?

— Да, часто. Ведь рядом находился «Гознак». Как-то раз в 42-м г. пошли мы с женщинами из нашего дома за картошкой в какой-то огород в 2-х километрах от нашего дома. Пришли туда, собрали совсем немножко. И вдруг налетели «мессершмидты» как туча. Мы с подругой спрятались в канаве. Обратно вернулось только 3 человека из 10…

— Во время блокады была возможность достать хлеб другим путём?

— Можно было купить на чёрном рынке за 100 рублей. Поменять на вещи. Но купить хлеб могли только люди работающие. В 42-м г. они получали обеденные талончики, по которым могли 1 раз в день поесть в столовой. Мы же меняли вещи на хлеб. Я за время войны продала все свои вещи.

— Вы говорите, меняли хлеб на вещи. Значит были люди, не испытывающие потребность в хлебе?

— Да. Вот, к примеру дворники. Им отдавали вещи, карточки, чтобы они помогали похоронить близких. Хорошо жили медсёстры в госпиталях. Некоторые женщины подрабатывали телом. Их услугами пользовались солдаты и офицеры. Когда мама умирала, я пошла к подруге, которая работала в госпитале, попросить немного хлеба. Когда я вошла в сестринскую, там была подруга с каким-то офицером. Подруга сказала, чтобы я убиралась. А офицер спросил, что мне надо. Когда узнал, дал немного хлеба. А подруга с тех пор со мной не разговаривала. Ведь я получила хлеб просто так. А ей приходилось этот хлеб «отрабатывать».

— А вообще бывали случаи злоупотребления служебным положением?

— Получали мы хлеб в специальных магазинах (лотках). Обманывали нас там здорово. Особенно когда отрезали большие куски грамм по 300 (сразу на несколько карточек). Но их и сажали. Контроль был. Милиция относилась хорошо, обязательно проверяли, если кто-нибудь жаловался.

— Александра Осиповна, как я понял, вы весь период блокады прожили в своём районе?

— Да, я редко отходила от дома. Ведь я помогала ЖКО. Мы убирали снег с территории. Весной — особенно, так как боялись эпидемии.

— А в каком положении в это время находилась партийная верхушка?

— Чины, по слухам, жили хорошо.

— А вы сталкивались с безразличием власть имущих?

— Нет, они были очень далеки от народа. А в народе была злоба. Ненависть была между людьми. Тогда злоба была от голода, а сейчас почему, не понимаю. Боюсь я этой злобы, на улицу не выхожу. Но всё-таки тогда несчастье единило людей. Все жили горем каждого.

— Сейчас многие ругают Сталина. А что вы считаете?

— Сейчас все говорят, что Сталин был суров, но жили, не знали горя. В мирное время можно было купить что-то, а сейчас и хлеб-то дорогой. И в стране нет порядка.

— Расскажите какой-нибудь запоминающийся случай.

— Помню, как горели Бадаевские склады. Хотя они от нас были далеко, был виден столб дыма. Один шофёр рассказывал, как машины не могли подъехать к складу потому, что вся дорога была усеяна крысами, которые бежали с горящего склада и стаями спускались в Фонтанку. Склад горел жутко. Казалось, горит весь Ленинград. Мы потом ходили туда, собирали куски плавленого сахара.

— Как сложилась ваша судьба после окончания блокады?

— После конца войны я завербовалась на стройку. Там познакомилась со своим 2-м мужем (первый погиб в 41-м под Псковом). Он тоже из Ленинграда, из родных в живых не осталось никого. Мы поженились. Через несколько лет мы поехали на золотые прииски в Бодайбо. Но тамошний климат был для меня тяжёлым. Мы приехали сюда на строительство ГЭС. Сначала нас не хотели принимать, но муж был настойчив, и нас приняли. Потом поехали с мужем в город Зея в Амурской области. Его в тайге убило. Мне об этом сообщили только на второй день. Я написала письмо в Новосибирск своей подруге с просьбой принять меня. Та согласилась. И вот я с двумя сыновьями приехала сюда. Устроилась работать дворником. Так проработала 15 лет. Я потеряла двоих своих детей. Первый утонул, когда ему было 24 года. А через 4 года такой же смертью погиб мой второй сын, которому так же исполнилось 24 года. Никого у меня не осталось… Последние 10 лет я живу у дочери моей покойной подруги. У меня давно начало портиться зрение. Сделали операцию, но не помогло. Врачи говорят, что это «а нервной почве. Сейчас у меня болят глаза — глаукома. Кто-то говорит, что это из-за того, что я много читала. А иные думают, что мои воспоминания о блокаде — фантазия. Мол, начиталась книжек или сама придумала. Но, к сожалению, всё это правда…

Записал Гнилов Андрей

Чего ты хочешь от меня, война?
Ведь ты же отзвучала в медном громе
Большой победы. Разве не сполна
Мы разочлись? Но ты все ждешь чего-то,
Какого-то последнего расчета. Какого же?
Забыть тебя! Но память — тоже сила,
И я се без боя не отдам
Прикинувшимся мирными годам.
Ты просчиталась! На земле живет
Лишенное иллюзий поколенье,-
Пусть память о тебе жестоко души жжет,
Оно ее, как порох, сбережет,
Сухим огнем. Не может быть забвенья!

(М.Алигер)

«900 блокадных дней»