Апология швабры, или Краткая история изнасилований

Поговорим о швабрах — да-да, тех самых, которые в саратовской тюремной больнице. Вероятно, некоторые читатели данного текста поморщатся: эх, неужели нельзя было найти более эстетичный предмет для рассмотрения? Но, как говорится, чем богаты, тем и рады. Что видим, то и поём, что нам преподносит матушка-история и текущая эпоха Реставрации, то и вынуждены воспевать обсуждать.

Но чтобы понять место данного… феномена в отечественной истории, начать придётся несколько издалека. Вернёмся в 1920-е годы, когда количество заключённых в России было минимальным за весь ХХ и XXI век — в 8-10 раз меньше, чем в «свободные» Святые Девяностые и в разы меньше, чем теперь. Но поскольку приставить к каждому заключённому тюремщика-воспитателя было и тогда невозможно, начальство волей-неволей должно на кого-то опираться в среде заключённых. И в 20-е годы был сделан выбор, в каком-то смысле логичный: опираться на… вы будете удивлены… на самую образованную, самую культурную, самую «просвещённую» прослойку среди зэков… да-да, на бывших белогвардейцев. И вот, словно неким чудом, советские лагеря обратились во что-то вроде островков «России-Которую-Мы-Потеряли» посреди красной РСФСР.

Например, на Кемском пересыльном пункте дворянин и поручик царской армии Игорь Александрович Курилко (Курило) приветствовал новоприбывших эпатирующей фразой:

— Запомните: здесь Советской власти нет!

И оглядев шокированных таким откровением заключённых, многозначительно добавлял:

— Здесь власть соловецкая…

Игорь Курилко. Фото 1929 года

Бывший дворянин Олег Волков вспоминал, как это выглядело на практике:

«По проходу между нарами медленно идёт, в окружении целой свиты, начальник пересылки — легендарный Курило, с ногами колесом, как у заправского кавалериста, и со стеком в руке. У него неторопливые жесты, негромкий голос, глаза прищурены. Иногда он, приостановившись, начинает кого-нибудь пристально в упор разглядывать. Молча. И вдруг молниеносно хлестнёт наотмашь стеком, норовя рассечь лицо. Потом продолжает обход… Но вот Курило остановился против меня. Я сижу на краю нар. Разглядываю его сблизи. У него подчёркнуто офицерская выправка, он слегка подергивает обтянутой галифе ляжкой, небрежно играет стеком. На нём тонкие кожаные перчатки — не марать же руки!

— Не вставайте, ради Бога, — предупреждает он мою попытку подняться перед начальством. Курило слегка, по-петербургски, грассирует. — Мне про вас говорили. Я тоже петербуржец, хотя служил в Варшавской гвардии…

Мы вспоминаем Петербург, находим общих знакомых, называем дома, где обоим приходилось бывать — мир тесен! Курило, оказывается, второй год в заключении, устроен сносно, «насколько возможно в этих условиях, ву компренэ…», и готов оказать содействие. Пять минут назад он на моих глазах хлестал по лицу, кощунственно матерясь, подвернувшегося старого еврея, вероятно, провизора или мелкого почтового чиновника в прошлом.

— С этой сволочью иначе нельзя, ничего не поделаешь!

… Разумеется, таким «бывшим», как я, со стороны Курило и его подручных ничего не грозило. [...] Контрики ведали хозяйственными учреждениями, возглавляли предприятия, руководили работами, управляли складами, финансами, портом, санчастью; заполняли конторы. Комендатура — внутренняя охрана лагеря — комплектовалась бывшими военными».

Тот же факт подтверждает и не кто иной, как Солженицын: «Управляют лагерной жизнью отчасти — белогвардейцы! Так что Курилко был — неслучаен».

Власть «бывших» над остальными зэками длилась все 20-е годы и породила такое количество злоупотреблений, включая, кстати, и изнасилования (в этом потом обвиняли того самого Курилко), что около 1930 года было принято принципиальное решение её прекратить. От «классово враждебных» доверие начальства перетекло к «классово близким». Наступила длительная эпоха взаимной ненависти между «блатными» («классово близкими») и «контриками» в лагерях. Эпоха, отражённая, в частности, Варламом Шаламовым в «Очерках преступного мира» (1959), которые он завершал кратким резюме, выражавшим его кредо:

«Карфаген должен быть разрушен! Блатной мир должен быть уничтожен!»

Варлам Шаламов (1907–1982 гг.)

Разрушен? Но как? Расстрелами? Трудовым перевоспитанием? Как-то ещё? На это Шаламов ответа не даёт. И здесь следует иметь в виду, что блатная мораль, особенно у взрослых, сформировавшихся людей (а не у молодёжи, с которой работал, например, Антон Макаренко) — вещь довольно цепкая, устойчивая, и лёгкой переделке она не поддаётся. Мораль эта построена так, чтобы выдерживать почти любое давление со стороны внешних сил. Чем сильнее давление, тем более сияющий героический ореол борца окружает заключённого-вора.

Сломить эту мораль не смогла даже знаменитая кровопролитная «сучья война» 1940-х годов в лагерях между ворами старого закона и «польскими ворами» (в просторечии «суками»), которые попытались провозгласить «новый воровский закон», более лояльный к государству.

Но вот примерно в 1970-е годы начальство отыскало в неприступном монолите «воровского закона» щель, ахиллесову пяту, лазейку. И это были — извините мой французский — те самые изнасилования. Дело в том, что подвергнутый такому обращению «блатной», по тем же блатным понятиям, будь он хоть «вор в законе», король уголовного мира, мгновенно обращался в ничто, в парию, в изгоя, в презираемое всеми «честными ворами» ничтожество, лишённое всех прав в своём собственном кругу. И единственным «законным» выходом для него в подобной ситуации было самоубийство. При этом не имело ни малейшего значения, кто с ним это сделал: это могли быть какие угодно парии, или даже сами менты.

Диссидент Кирилл Пoдрaбинeк в середине 80-х ввёл в литературное обращение блатное слово «беспредел». Так назывался его очерк, ставший тогда широко известным. Он подробно рассказал, как изнасилования совершались в Елецкой тюрьме, где он сам отбывал заключение с конца 70-х:

«Чего же надо администрации? Хороших показателей перевоспитания заключённых. Это означает первое место в социалистическом соревновании администраций зон и тюрем Управления. Это означает премии, повышения в чинах, рост окладов согласно квалификационной аттестации. В чём заключается показатель перевоспитания? В отказе зеков от воровских идей. Вызывают зека к куму и предлагают подписать нечто вроде следующего: «Я, такой-то, прибыл в учреждение тогда-то. Ранее, в исправительно-трудовом учреждении, я злостно нарушал режим содержания, отказывался от работы, придерживался воровских идей. За что был переведён на тюремный режим. Здесь сперва я тоже вёл себя неправильно. Но потом понял, что надо честно отбывать срок наказания, усердным трудом искупить свою вину перед обществом, после освобождения стать достойным жить в советском обществе. Осознал я это с помощью воспитательных бесед, проводимых со мной лейтенантом таким-то, с помощью объяснений и примера моих сокамерников. Я отказываюсь от воровских идей и призываю к этому всех осуждённых, ещё не вставших на путь исправления». Зек подписывается. Затем включается магнитофон и он зачитывает текст. Потом его выступления прокрутят по внутритюремному радио. Слушает тюрьма. Слушает пониженка. «Да. Это голос земляка, недавно сидевшего с нами. Его неделю назад подняли на корпус»…

Всех исправим! Есть ещё показатели перевоспитания? Конечно! Пишется зеком письмо на оставленную зону. Там оно зачитывается (показывается) отрицательно настроенным элементам, «отрицаловке». Письмо в том духе, что я, мол, такой-то, вам известный, отказался, перевоспитался, работаю, исправился, чего и вам советую. Пишется письмо к потерпевшим на свободе. Вину свою, мол, осознал, каюсь во вреде вам причинённом...»

Как же достигался такой замечательный эффект? «В первые же дни пришедший с беседы с кумом бригадир предлагает прессуемому отказ от воровских идей. Так сказать, официально. Ранее были личные пожелания. Звучит сакраментальное: «X… или авторучка?» Как правило, выбирается второе, хотя это и не страхует от первого. Санузел в камере отгорожен небольшим металлическим щитом, так называемым мостиком. Если администрация дала «добро», прессуемого перегибают через мостик и насилуют. Обычно по очереди и право первого за бригадиром. Теперь прессуемый петух.

Давая санкцию на изнасилование, администрация руководствуется различными соображениями. Например, уничтожить авторитет прессуемого в уголовном мире полностью и навсегда. В назидание другим или как поощрение прессовщикам. Возможно, до администрации дошло: у прессуемого состоятельные родственники, богатые друзья, он сам имеет на свободе капиталец. Прессуемому делается предложение перевести деньги на такой-то адрес. Получатель, естественно, мент. Не внявшего предложению ожидает мостик. Могут изнасиловать, если бригадир уверен: прессуемый не станет жаловаться администрации. Очень распространённый вариант… Прессовщики люди опытные, знают, какой исправляемый не станет признаваться, что стал петухом, побоится огласки. Или устрашится дополнительных мучений. Крытая плодит тайных петухов. Ведь явные — парии в уголовной мире».

Заметим, что корыстный элемент в мотивах тех изнасилований уже начинал звучать, но отнюдь не он был на первом месте. На первом месте всё-таки оставалось «перевоспитание», «исправление», «отказ от воровских идей»… «Уничтожение блатного мира», к которому призывал Шаламов. Правда, крайне сомневаюсь, что самому Варламу Тихоновичу такой метод «уничтожения» ненавистного ему «блатного мира» — «через мостик» — понравился бы. Даже уверен, что он его не одобрил бы. Как говорил один из персонажей Роберта Шекли, «в самой идее мне чудится какой-то изъян». :)

Но от той эпохи мы плавно переходим к современной. И сразу спросим: что изменилось? Изменилось, полагаю, то, что борьба с «идеями» перестала кого-то волновать. А, собственно, «воровские идеи» стали базовой, фундаментальной моралью общества, его стержнем, духовностью, его всем. Блатные пословицы вроде «умри ты сегодня, а я завтра» торжественно зазвучали из уст государственных мужей и церковных проповедей, в чуть более литературной форме, например: «Что вы волнуетесь за этих людей? Ну, вымрет 30 миллионов. Они не вписались в рынок». Или: «В стране идут радикальные преобразования, с деньгами сложно, а уход из жизни людей, неспособных противостоять этим преобразованиям, — дело естественное». Главной общественной ценностью — извиняюсь за тавтологию — сделались деньги.

Какую же роль в новую свободную эпоху заняли тюремные изнасилования? Очень простую, важную и абсолютно необходимую: во-первых, вышибания денег из заключённых. Во-вторых, достижения их полной покорности. В-третьих, устрашения других. Заключённый, на которого у администрации имеется такой убойный компромат, способный в один миг перевести его в ряды тюремных парий, низшей касты, «обиженных», поневоле должен вести себя смирно и богобоязненно. Он подобен медведю, через ноздри которого продето железное кольцо, с помощью которого им можно чутко управлять. Как стало известно, в Саратовской тюремной больнице был накоплен огромный видеоархив подобных изнасилований, только часть из которого заняла целых 40 гигабайт. Эту часть и вынес с собой на флешке один из тамошних освободившихся зэков, программист Сергей Савельев, против которого за это (неправомерный доступ к компьютерной информации, ст. 272 УК РФ!) тотчас возбудили уголовное дело. И объявили его в международный розыск. Правда, потом розыск отменили, а дело прекратили. Запутались, в общем…

Что тут сказать? Знаменитый монархический мыслитель, граф Жозеф де Местр (1753-1821) написал в своё время замечательную оду палачу, причём писал о человеке этой в то время презираемой всеми профессии крайне возвышенно и с огромным почтением:

Граф Жозеф-Мари де Местр (1753–1821 гг.)

«Звучит зловещий сигнал; низший служитель правосудия приходит, чтобы постучать в его дверь и известить его, что он нужен. Он выходит; он приходит на городскую площадь, которая переполнена нетерпеливой возбуждённой толпой. Ему выдают пленника, или убийцу, или богохульника. Он хватает его, кладет и растягивает на лежащем горизонтально кресте; он поднимает руку — и наступает жуткая тишина. Не слышно ничего, кроме вопля, треска ломаемых штангой костей, и завываний жертвы. Затем он отвязывает его и несёт к колесу; вплетает раздробленные конечности между спиц; голова свисает; волосы стоят дыбом; из уст, зияющих, как топка печи, теперь лишь время от времени вперемешку с кровью выходят слова, молящие о смерти. И вот палач закончил своё дело; его сердце бьётся, причём от радости; он аплодирует сам себе, он говорит с гордостью: «Никто не умеет колесовать лучше, чем я!» Он сходит вниз с эшафота и протягивает окровавленную руку, и закон бросает ему издалека несколько золотых, которые он уносит с собой через двойную шеренгу зевак, которые в ужасе отшатываются. Он садится за стол и ест; затем он ложится в постель и засыпает. Когда он просыпается на следующий день, он думает уже о чём-то совершенно другом, а не о той работе, которую он делал вчера… Всё величие, вся власть, вся дисциплина основаны на палаче. Он — ужас человеческого общества и та связь, которая держит его вместе. Уберите из мира это непостижимое действующее лицо, и в этот самый момент порядок сменится хаосом, престолы рухнут и общество исчезнет. Бог, создавший власть, создал и наказание: он поставил нашу землю на эти два полюса и велел миру вращаться вокруг них».

Вот поистине золотые слова! А что бы написал граф Местр, живи он в наше время? Он бы прежде всего спросил: а что, колесований у вас больше не производится? как, и расстрелы уже четверть века как отменены?!.. как же вы тогда живёте?! на чём держится ваше общество? Что является его главным ужасом и той связью, которая не даёт ему рассыпаться? Ах, вот оно что… Тогда понятно. Вот, значит, та главная Опорная Балка, на которой покоится у вас всякая власть, всякая собственность и всякий авторитет. Вот Она — Ось вашего общества, его незримая Основа и духовный Стержень, вокруг которого вращается абсолютно всё: президенты и митрополиты, ваксеры и антиваксеры, охранители и несогласные. Выдерните Её — и всё разом рухнет, порядок сменится хаосом, святая вера — безбожием, и общество исчезнет, погрузившись во мрак и небытие. Ещё благочестивый граф сказал бы, что сам Бог создал Её, насадил на Неё Землю и повелел вокруг Неё вращаться вселенной. Но современный циник-марксист скажет иначе: что Она создала и Бога.

Ведь не хотите же вы в самом деле, чтобы всё это рухнуло?!..

Самодельный плакат в Петербурге предлагает оригинальную расшифровку аббревиатуры ФСИН. Надпись мелким шрифтом разъясняет, что «запрет гей-парадов — это создание госмонополии на наши зады»

© Александр Майсурян