Одна станица («Известия» от 8 апреля 1943 года)

Когда позади тебя сотни и сотни километров пути по земле, которую жёг, грабил, истязал и калечил враг, то, кажется, вряд ли где-нибудь впереди ты станешь свидетелем страданий и народного горя, превосходящих ранее виденное, и сердце твоё способно будет сжаться ещё большей болью, и к иссохшей гортани твоей подступит и станет душить с новой силой и искать выхода горький клубок жажды мести. И вот ты идёшь вперёд. На этих новых километрах освобождённой земли ты не встретил ничего такого, чего нельзя было бы ожидать от немцев. Злодеяния, чинимые ими, однообразны. Это — однообразие кошмара, который можно развеять только огнём пушек и пулемётов, подавить ударами бомб и гусеницами танков.

Я побывал в станице Славянской, из которой наши войска недавно выбили немцев. Кто на Кубани не знает Славянскую? Она была достопримечательностью края. Представьте себе гигантский сад на берегах судоходной реки. Пирамидальные деревья оторачивают его просеки-улицы, вдоль которых белеют ряды казачьих, крытых черепицей и железом хат. Не было на Кубани более изобильной, многолюдной, цветущей станицы. И вот она лежит перед нами голая, обезлюдевшая, разорённая. Старик-рыбак сидит на берегу реки у взорванного немцами моста. Злобный норд-ост пронизывает его до костей. Но он даже не пытается укрыться от порывов ветра. Он предлагает подходящим к реке бойцам свою лодку — единственное уцелевшее у него имущество. Сыны его на фронте, внук его расстрелян немцами, дом его сожгли немцы. Трупный смрад стоит в изуродованных садах. Розовая дымка вешнего цветения окутает их и в этом году, но печален будет этот праздник природы над могилами замечательных садоводов Славянской, вокруг их разрушенных жилищ.

Среди садов, подступивших к восточному берегу реки, ещё всего несколько дней назад существовал хутор Золотаревский. В нём насчитывалось четыреста дворов. Напрасно вы будете искать хутор: он полностью уничтожен немцами. Они не жгли хаты. Они взорвали их, эти опрятные казачьи мазанки, одну за другой — все четыреста. Никакими соображениями военного характера нельзя, конечно, объяснить этот акт холодной мстительности немецкого зверья. Хутор не был крепостью. Но он показал себя подлинной твердыней русского духа: жители его не подчинились приказу немецкого офицера перебраться следом за отступающим врагом на западный берег реки. Они предпочли остаться среди развалин, жить в землянках, но дождаться своих.

Местная колхозница говорила мне:

— Мы прислушивались к каждому выстрелу: не наши ли? И однажды легли и проснулись и услыхали первое за восемь месяцев русское слово: «Но!» Скрипели колёса, и кто-то понукал лошадь не по-немецки — «Йе!», а по-русски, и женщины бросились было туда, но потом подумали, что, может, это гонят наших арестованных, и побоялись, что немцы будут стрелять, а это, действительно оказались наши бойцы, и тогда все бросились туда, и кто смеялся, кто падал наземь, и даже папа мой, вы его видели, какой он старый, плакал. И у нас на квартал была одна корова, мы её прятали, чтобы её не съели немцы, и мы поили своих молоком, и угощали кто чем мог, — мы не знали, как выразить свою радость…

Женщина показала на разваленные взрывами хаты, на обломанные ветки яблонь, на свою полуторагодовалую дочку, вздрагивавшую всем тельцем при каждом стуке, и сказала:

— Но у меня нет ещё удовлетворения мести, и я не могу так жить!..

Именно так сказала она, я дословно записал, что она говорила.

Рыбак перевез нас на тот берег. Бойцы перекинули через шею ремни автоматов и гуськом потянулись к центру станицы. Старик медленно работал тяжёлыми веслами. Вдруг он обернулся к нам и окликнул уходящих:

— Эй, диты!

До этого он не сказал нам ни слова. Бойцы остановились. Может быть, кто-либо из них забыл что-нибудь в лодке или старику надо было сказать им что-то очень нужное.

— Эй, диты! — донеслось до нас со середины реки. — Вы тово… бейте его покрепче, немца-то! И тово… гоните его подальше!..

На первом же перекрестке улиц мы прочитали надпись: «За переход в этом месте — расстрел!» На следующем столбе было наклеено печатное объявление. Вот его текст:

«Иван Ношка из Петровской наказан смертью через повешение, потому что он перерезал часть телефонного кабеля и этим совершил саботаж. Об этом оповещается население станиц Славянской и Петровской.

Фельдкомендант»

От станичников я узнал, что Ивану Ношке не было семнадцати лет. Тело его висело пять суток, едва не касаясь земли, так, что люди в сумерки наталкивались на него. Свой страх перед «партизанами и саботажниками» немцы стремились подавить, терроризируя мирное население. В первый же день прихода в станицу они взяли заложников с каждого квартала и расстреляли их.

— Моего отца румыны зарезали, — рассказывал мне Борис Смык, восемнадцатилетний колхозник.

Он показал ножевые порезы на своей ватной куртке. Удар был нанесён со спины под левую лопатку и пришёлся, видимо, в сердце.

— Вот в этом ватнике ходил мой отец. За что они его убили? Разве можно было об этом спрашивать?! Ну, я спрошу с них, пойду вот в армию. Они от-ве-тят!..

Инженер Л-ч выкопал сегодня из могилы в саду трупы своей жены и 12-летней дочери. Они были замучены немцами на его глазах.

Ветер грохочет сорванным железом крыш. Под ногами хрустит битое стекло. Рваные провода свисают над улицами, по которым бродят редкие пешеходы. Люди вылезли из вырытых ими ям и землянок. Обескровленные лица. Обветшалая одежда. Наконец-то они могут вздохнуть полной грудью! Вот идёт женщина. Покачиваясь, как от смертельной усталости, она несёт ведёрко капусты. Это всё, что удалось Марье Семёновне Дзюба сохранить от прожорливых фрицев в своём кротовом жилье.

— Не дай бог, детка, что они с нами сделали! — говорит Дзюба, и слёзы текут по её щекам.

Сколько ей лет? Трудно, невозможно определить. Эти восемь месяцев неволи стоили ей целой жизни. Впрочем, в станице остались только пожилые люди да дети до 12 лет. Где остальные?

— Немец угнал!

В центре станицы по улице Красной был некогда тенистый сад, цвели в нём цветы, играли дети, девушки пели песни. Немцы превратили его в солдатское кладбище. Геометрические прямоугольники могил. Чёрная каска, как ворон с когтями — свастикой, на каждой могиле. Сотни прямоугольников, сотни касок. На каждой могиле был ещё и крест. Но кресты немцы, отступая, спилили и увезли с собой. Это ново. Видимо, массовое производство надгробных крестов отстаёт у них от фактической потребности. Эта кресты им ещё пригодятся!

Над дверями стансовета развевается красный флаг. Сейчас в стансовете собрался актив. В большинстве это люди обстрелянные, получившие боевую закалку в партизанских отрядах. Председатель стансовета Поликарп Зозуля вошёл в станицу вместе с нашими передовыми частями. Он и до немцев председательствовал в Славянском Совете. Сотни больших и малых задач и вопросов, неизменно возникающих с момента освобождения советского села от фашистской погани и требующих немедленного разрешения, захватили его целиком.

— Ще дома не бул! — говорит Зозуля и просит Бориса Смыка сбегать до дому, разыскать его семейных и сказать, что он уже здесь, где ему и следует быть, и что пусть родные не тревожатся, если он и в эту ночь не выберет часа, чтобы навестить их.

— Первое и основное, — говорит он затем, извинившись перед активом за то, что отвлёкся от дела, — первое и основное, товарищи, это выявить наши колхозные возможности и по-большевистски взяться за подготовку в севу. Наши орденоносные колхозы «Красный таманец», имени Карла Маркса…

Говорит Зозуля неторопливо и не очень складно, но посмотрите на просветленные лица внимающих ему людей: самый пламенный и опытный оратор позавидовал бы Зозуле. Жадно ловят люди его слова, и каждое слово ложится, как кирпич на общей стройке, весомо и к месту, утверждая незыблемость основ привычного советского бытия.

Во дворе тем временем красноармейские жены станицы организовали сбор подарков для Красной Армии, и столы и ящики уже ломятся от глечиков со сметаной, яичек, кусков сала, мешочков с мукой, крупой, сушёными фруктами.

— Ось крупичек трошки, та узварчику, — говорит молодуха, присоединяя свой дар к тому, что уже принесено. — Муж вернется — все будет!..

Сколько любви в этих скромных приношениях! И сколько веры в этих словах!

П. БЕЛЯВСКИЙ,
спец. корреспондент «Известий».
Станица Славянская, Кубань.