Фриц-интеллигент («Литература и искусство» от 8 августа 1942 года)

М. СЛОБОДСКОЙ

Иозеф Шток — солдат немецкой армии, теперь военнопленный, до войны был художником-декоратором в большом немецком промышленном городе Аахене. Это молодой интеллигент гитлеровской Германии.

Он небольшого роста и в то же время весь какой-то тонкий и длинный. У него длинные, неугомонные пальцы, с данными, когда-то холеными, а теперь густочерными ногтями. Длинное, узкое лицо с глубоко вдавленными висками. Длинные, зачесанные назад, волосы артиста. И разговаривает он тоже длинно, но все его многословные ответы состоят из слов-пустышек, не содержащих даже подобия мысли.

…Да, он ударил офицера, отбыл наказание и, попав на фронт, сдался в плен. Почему он ударил офицера? Офицер был груб. Почему он сдался в плен? Шток не может ответить членораздельно, но ответ ясен — его привел в плен животный страх.

Напрасно искать в его поведении какую-нибудь идейную основу. Он ударил офицера, потому что тот его обидел. Он огрызнулся, не соображая, инстинктивно, как огрызается волчонок. Он пошел в плен, потому что там не стреляют.

Идеи? Очень скоро выясняется, что идей у него вообще нет. Он уверяет, что не верит идеям Гитлера. Допустим. Он говорит, что не верит в бога. Предположим. Но это все отрицания. Каковы же его положительные идеалы, чего он хочет, зачем он живет на земле?

Шток задумывается — этот вопрос, очевидно, никогда не ставился перед ним. Наконец, он говорит:

— Я хочу спокойно работать, — остальное меня не касается.

Что ж, желание работать — хорошее желание. Но вскоре оказывается, что Шток стремится не к этому. Он говорит, что ему все равно, как отнесутся в Германии к тому, что он сдался в плен. Он решил не возвращаться в Германию, как бы ни кончилась война.

Почему? Потому что после войны в Германии придется много работать, а заработать нельзя будет.

Так вот они, идеалы гитлеровского интеллигента: заработать, нахватать, а на остальное — плевать.

Впрочем, может быть, Шток — человек, влюбленный в чистое искусство и поэтому оторванный от жизни? Может быть, он вечно копается в картинах, изучает старых мастеров? Ведь он не маляр-самоучка, а профессионал, окончивший специальную школу.

— Кто ваши любимые живописцы?

Шток называет два никому неизвестных имени современных немецких маляров. Он, очевидно, не понял вопроса. Интересно, что он любит и ценит из всего, созданного человечеством, из всех сокровищ искусства? Какие картины он знает? Каких художников?

Шток молчит «Знал, но забыл», — бормочет он. Выясняется дикое обстоятельство: художник не знает художников. Он просто никого и ничего не знает. Рембрандт? Да, да, он что-то слышал. Кажется, это немец, Рафаэль? Как же, этого он хорошо знает.

— Рафаэль — большой художник, — оживленно поясняет Шток. — Он реставрировал старую живопись и написал большой портрет Гитлера.

Никто из присутствующих не может удержаться от смеха при этом заявлении. Очевидно, Шток имеет в виду не великого мастера Возрождения, известного всему миру, а какого-нибудь современного холуя.

Шток не понимает причины веселья. Он не знает, что есть другое искусство, кроме того, убогого и халтурного приспособленчества, которое расцвело в третьей империи, он не знает, что существует культура многих веков и многих народов, у него нет ни знаний, ни мыслей, ни идей.

Он вызывает презрение, этот плюгавый хлюпик — пустой, жадный и тупой гитлеровский интеллигент.