С киноаппаратом в тылу врага («Литература и искусство» от 24 октября 1942 года)

В вышедшем на днях художественно-документальном фильме «День войны» помещены кадры, заснятые оператором хроники И. Вейнеровичем в партизанском крае. Фронтовой киножурналист несколько месяцев пробыл в глубоком тылу и запечатлел на пленке немало волнующих эпизодов самоотверженной борьбы народных мстителей с фашистскими оккупантами. За доблесть и мужество, проявленные в партизанской борьбе в тылу против немецких захватчиков, правительство наградило кинооператора И. Вейнеровича орденом Красного Знамени.

Мы печатаем рассказ тов. Вейнеровича о его съемках за линией фронта.


И. ВЕЙНЕРОВИЧ

Была ранняя весна. Немцы засели в блиндажах, создали по всему фронту сильную линию обороны, пробраться к ним в тыл было трудно, а особенно трудно — для кинооператора, нагруженного аппаратурой и пленкой. Меня решили сбросить на парашюте в расположение партизан.

Я взял с собой киносъемочный 30-метровый автомат производства Московской студии, фотоаппарат ФЭД-4, десятидневный запас продуктов; из вооружения — наган, автомат, гранаты, финский нож.

…Мы пролетали над темной, мрачной землей. Все чаще чернели пятна лесов внизу. Кое-где в их гуще виднелись огни.

Самолет изменил курс и закружил над лесом.

— Мы над целью. Приготовьтесь! — прокричал мне на ухо штурман.

Обвешанный со всех сторон аппаратурой и вооружением, я с трудом вылез из кабины.

— Пошел!..

Я оторвался от самолета, несколько мгновений, захлебываясь воздухом, кувыркался, пока не почувствовал рывок расправившегося парашюта.

На темнеющем небе, ожидая моего сигнала, кружил самолет. Скинув перчатки, я помахал карманным электрическим фонариком. Летчик сбросил мешок с продуктами и запасом пленки, и самолет скрылся из виду.

Итак, я в тылу у врага…

Партизан предупредили о моем прилете. Они — в деревушке, которую штурман показал мне с воздуха. Ориентируясь по компасу, я направился к ней.

Вскоре послышались приближающиеся голоса, потом появились люди, искавшие парашютиста. После длинных переговоров мы сошлись. Это были партизаны. Они погрузили на себя мои вещи, парашют и повели к командиру.

Вокруг костра, освещенные прыгающими бликами пламени, грелись вооруженные люди.

— Ваша фамилия? — спросил меня отделившийся от группы человек с автоматом на груди, кинжалом и маузером на боку.

Я ответил, он молча обнял меня, мы поцеловались и долго жали друг другу руки. Я не успевал отвечать на дружеские приветствия. Меня усадили у костра. Сразу стало тепло.

…Рано утром состоялось собрание. Население пришло разодетое, как в праздник. Бросалось в глаза, что почти все вооружены. Даже молодые девушки пришли с карабинами и винтовками. Почти у всех на головных уборах либо на груди — красные ленточки или розетки.

Собрание прошло с большим подъемом. По предложению командира отряда, решили послать письмо товарищу Сталину о своей борьбе с немецкими оккупантами, о победах над заклятым врагом, о жизни партизан в тылу у немцев. Письмо долго писали сообща, тут же за столом президиума.

Я уже давно приступил к съемке и теперь быстро перезаряжал снятые кассеты, переходя от группы к группе и стараясь запечатлеть яркие моменты.

Все стихло, когда председатель застучал ручкой кинжала по ведру. Обступив стол, собрание прослушало текст письма, заканчивавшегося словами: «Клянемся, что мы не сложим оружия, пока не изгоним фашистскую погань с советской земли».

После голосования, каждый подписывался под текстом. Я снимал эти кадры для киножурнала. На таком собрании, как это, на опушке леса, мне еще бывать не приходилось…

После собрания стало известно, что в соседнем районе партизанские отряды собирались на операцию. Накануне несколько немецко-венгерских карательных батальонов напали на окраинное село партизанского района, охранявшееся небольшой заставой, оттеснили ее, дотла сожгли село, зверски истребили население и трусливо бежали, как только к партизанам подоспела помощь.

Взяв проводника из партизанских разведчиков, я на крестьянской телеге, запряженной парой лошадей, поехал в это село.

На пути в селение мы встретили и сняли выступающий партизанский отряд. В кожухах и шинелях, в пилотках и зимних шапках, строились рядом бородачи и молодежь — партизанская пехота. У каждого винтовка — отечественная или трофейная, за поясом — гранаты, тесаки, у многих — пулеметные ленты через плечо.

Против карателей выступало несколько партизанских отрядов.

Сегодня в ночь намечено было нанести удар.

Сменив лошадей, мы двинулись напрямик лесом к штабу.

В селе, вернее, в том, что еще недавно было селом, дымились груды развалин, изредка поблескивая огоньками тлеющих головешек. Пахло гарью. Зловеще торчали печные трубы.

Вскоре прискакали два верховых — разведчики. Вместе мы направились к известному им дому в стороне от улицы, чудом уцелевшему от огня. Для штаба очистили одну комнату, завесили окна мешками с рваной старой одеждой, зажгли лучину.

Штаб прибыл на нескольких тачанках и бричках Одна из них со станковым пулеметом стала у дома, соскочившие с других вооруженные люди направились внутрь.

Ровно в 12.30 раздался гул артиллерийских залпов.

— Ага, наши ворвались в деревню. Молодцы, — сказал командир, обращаясь ко мне. — Заметили ракету? Это значит, ворвались уже на окраину. Дуйте прямо туда, там будет что заснять…

… Небо уже серело, когда я и проводник верхом на лошадях, проскочив только что занятые партизанами два небольших населенных пункта, прибыли на командный пункт группы отряда — хутор с развороченной крышей и выбитыми стеклами окон.

Шел бой, и я сразу же начал съемки. В разбитом снарядом сарае, около которого валялся труп мадьярского офицера, стояло 45-миллиметровое орудие. Оно было без прицельного приспособления, и два бородатых артиллериста, советуясь, через ствол наводили его на цель — каменное здание школы, видневшееся в 800 метрах, в которой засели мадьярские солдаты с пулеметами.

За домом стоял батальонный миномет. Красивая девушка с длинными русыми косами, в ватнике, туго обтянутом немецким солдатским ремнем, аккуратно вытирала и подавала лежавшие на земле мины. Миномет тоже стрелял по деревне.

Перебегая от одного горящего дома к другому, партизаны двигались к центру села. Здесь уже скопилось много бойцов, укрывшихся за домами. Продвигаться дальше, казалось, невозможным — из окон церкви и школы вырывался шквал огня.

Вдруг по школе в упор ударило орудие, посылая снаряд за снарядом. Открыв бешеный пулеметный и автоматный огонь, партизаны ринулись в атаку. Это было так неожиданно, что я не успел снять кадр… Мадьяры бежали. За ними вдогонку промчались конники.

Я снимал горящие дома, трупы людей и лошадей, разбросанные по всей улице, трофеи, захваченные партизанами.

Как только стих бой, из погребов появились на улицах жители. У догорающего дома, над трупами заживо сожженных людей, молча, сняв шапки, стояло несколько партизан.

Вечерело. Я израсходовал дневной запас пленки и, взволнованный виденным и пережитым, ехал обратно в штаб.

Вся комната штаба оказалась заваленной бумагами. Разбирали захваченные документы и письма штаба разгромленного батальона. Партизаны заняли два населенных пункта и до десятка мелки деревушек, разгромили три венгерских карательных батальона, убив около 400 вражеских солдат и офицеров.

Я вышел на улицу. В темноте, оживленно разговаривая, возвращались партизаны.