Клятва («Известия» от 26 марта 1943 года)

Константин
ЛОРДКИПАНИДЗЕ

Смертью храбрых пали четыре сына старого колхозника Лурсманашвили на поле боя. Пятый залечивал раны в госпитале, а шестой, Владимир, стоял сейчас перед престарелым отцом.

Непрошенная слеза жгла глаза старина.

— Отомсти, сын, — только и сказал он на прощанье.

И Владимир поклялся отомстить .

* * *


Подразделение Лурсманашвили закрепилось на небольшом скалистом плоскогорье.

Пользуясь густым туманом, отвесными обрывами, глубокими оврагами, немцы просочились до середины плоскогорья, не простреливаемые нашим огнём. Они стали обходить наши фланги, стараясь зажать в кольцо советских воинов.

— Падать только мертвым, — сказал тогда бойцам Лурсманашвили, и несколько десятков грузин неудержимо ринулись вперёд. Разбившись на мелкие группы, они навязывали немцам рукопашные схватки.

В пылу боя Лурсманашвили оторвался от своих товарищей. Он заметил это только тогда, когда сверху, из-за камня, блеснули погоны немецкого офицера и прогремело несколько выстрелов.

Владимир Лурсманашвили ничком упал на щебень. Свалился, как валится мертвое тело, но он не был даже ранен. Широко откинув левую руку, сжимая правой рукоятку пистолета под животом, он одним глазом поглядывал, не покажется ли из-за укрытия подкарауливший его немецкий офицер. Но тот, видимо, не совсем уверенный в меткости своего выстрела, пока что отсиживался за камнем.

На личном боевом счету Владимира Лурсманашвили было уже двадцать два фашистских солдата и ни одного офицера. Ему нужно было уничтожить фашистского офицера — двуногого зверя в синем мундире, насильника и истязателя беззащитных детей и женщин. Это его желание было настолько сильно, что, когда случайная пуля пробила ему ногу, он даже не пошевельнулся.

Кровь обильно сочилась из раны. Нога горела. Но Лурсманашвили пересилил себя. Лежал неподвижно. И перехитрил врага. Из-за камня показалось лицо немца. Пуля Лурсманашвили очистила землю еще от одного гитлеровского разбойника. Бой продолжался.

* * *


Одно хорошее свойство всегда отличало Лурсманашвили. Где бы он ни был, в какую переделку ни попадал, его пытливый, наблюдательный глаз быстро подмечал и запоминал такие, казалось бы, мелочи, которые в условиях сурового военного быта привлекли бы внимание далеко не каждого. И это во многом способствовало его боевым успехам в борьбе с хитрым, коварным врагом.

Недалеко от деревни, занятой немцами, по неубранной, почерневшей от дождей кукурузе залегли разведчики Лурсманашвили.

На тропинке показался пожилой мужчина. Лурсманашвили остановил его:

— Откуда?

— С мельницы, — спокойно ответил незнакомец.

— С мельницы? Что ж ты там делал?

— А что на мельнице делают? Кукурузу носил молоть, — улыбнулся незнакомец, словно удивляясь наивному вопросу.

— Руки вверх! — шопотом приказал Лурсманашвили, сразу припомнив, что недавно, переходя реку, он заметил, что мельница не работала, — было разбито колесо. И вряд ли в эти горячие дни кто-либо поторопился его исправить.

Незнакомец врал. А раз врёт, — значит, неспроста.

Человек с мельницы оказался переодетым немцем. Лурсманашвили заставил его выложить правду. Оказалось, со вчерашнего вечера сорок немецких автоматчиков засели на мельнице.

Быстро переправившись через бурную речку, девять советских разведчиков обошли мельницу и смело атаковали врага. Немцы подались назад.

— Бегут! — сказал связной ползшему рядом Лурсманашвили.

Командир хмуро оглядел бойца.

— Обрадовался? — переспросил он.

— Ведь бегут же, — озадаченно пробормотал боец.

— Лежать они должны, а не бежать. Удирающий немец — это ещё не победа, понимаешь? Победа — это убитый немец, — быстро добавил он, поднимая бойцов наперерез отступающему врагу.

Все сорок гитлеровцев нашли себе могилу на мельнице.

…Однажды утром, выбираясь из вражеского тыла, Лурсманашвили и его разведчики повстречали на проселочной дороге похоронное шествие.

Похороны, как похороны.

Лурсманашвили и раньше приходилось видеть, как хоронят горцы. И потому, что он это видел и запомнил, сейчас он почувствовал что-то неладное: слишком уж причитали и убивались старики и старухи.

Чутьё разведчика и на этот раз не обмануло Лурсманашвили.

При проверке во вместительных карманах покойника обнаружилось кое-что такое, в чём не нуждается ни один покойник. Во всяком случае карта и фотоаппарат не спасают грешную душу в загробном мире.

И покойник быстро ожил. Перед удивленными советскими разведчиками предстал до зубов вооружённый немец.

А горем убитые старики оказались фашистскими мерзавцами, переодевшимися в одежду местного населения. Под видом похорон они пытались забросить в расположение наших войск матёрого шпиона.

* * *


Недавно во время разведывательного боя Лурсманашвили с группой бойцов наскочил на немецкие танки.

Гранат под рукой не оказалось, но Лурсманашвили, заметив на броне танков фашистских солдат, остался верным себе: не упустить случая убить немца. Ещё два десятка фрицев были вычеркнуты из списка живых.

* * *


Доблестные освободители Кавказа никогда не забудут потрясающую по смелости атаку Лурсманашвили.

Ночью в землянке на заснеженной вершине произошёл недолгий разговор.

При тусклом свете фонаря командир части развернул карту и, указав карандашом на синий кружок, сказал:

— Тут немцы. Они сильно укрепились. Но этот рубеж нам нужен дозарезу.

Лурсманашвили только что вернулся с разведки. Его смуглое лицо казалось похудевшим от бессонной ночи и долгого пребывания на холоде, на ветру. Он устал, ему хотелось спать, но смекнув, что командир задумал большое дело, он сразу оживился.

— Понимаю, — ответил он.

— Ну, что ж, понимаешь, так действуй.

— Пойдём через горы, — сказал Лурсманашвили.

Командир пристально оглядел его.

— Это очень трудно… через горы.

— Зато немцу никогда в голову не придёт, что мы решимся на это.

Командир сложил карту и, провожая Лурсманашвили, в дверях тихо сказал:

— А знаешь, я тоже так думаю. Но сначала хотел послушать тебя. Только ты там, смотри, не слишком горячись.

Удар готовили быстро, старательно. По снежным скалам, по крутым обрывам, задыхаясь на морозном ветру, бойцы тащили орудия. Ноги скользили, люди падали, увязая в сугробах, но упорно, цепляясь за колёса, за передки, подпирая плечами стволы орудий, карабкаясь по скалам, спускались в лощины, снова поднимались на горы. А гор было много.

Взрывали скалы, окоченевшими руками разгребали груды камней. Спешили, напрягая до предела каждый мускул, каждую мышцу.

На рассвете двадцать семь грузин ворвались в Нижний Чегем.

Застигнутые врасплох немцы дрались с яростью обречённых людей. Но смелой, тщательной разведкой Лурсманашвили безошибочно определил для каждого своего бойца, для каждого пулемёта такое боевое место, что ему удалось с самого же начала атаки со всей силой обрушиться на врага. Сто пятьдесят восемь фашистов были уничтожены в короткой схватке.

Захватив здание штаба немецкого гарнизона, Лурсманашвили заметил, что несколько офицеров и солдат на двух грузовых машинах пытались ускользнуть из деревни.

Приготовив гранаты, Лурсманашвили кинулся им наперерез.

Узкая дорога кольцом обвивала крутую гору. В кровь разбивая руки и колени, Лурсманашвили напрямик карабкался по скале и успел занять дорогу раньше, чем туда подошли немецкие машины.

Показался первый грузовик. Он был доверху загружен награбленным добром. Три немца мягко покачивались на тюках.

Спокойно, не торопясь, Лурсманашвили метнул связку гранат. Грузовик повалился на бок. А его пассажиров словно ветром сдуло в пропасть.
Первая разбитая машина загородила дорогу второй. Немцы, побросав оружие, нехотя подняли руки.

Истребив две роты гитлеровцев, отважные советские воины освободили селение от фашистской нечисти.

* * *


Давно отгремели последние выстрелы в ущелье. Из землянок, подвалов, из каких-то нор повылезали грязные, исхудавшие ребятишки. Они ещё не оправились от пережитых волнений. С опаской обходят трупы немцев — на улицах, на задворках, под лестницами и бегут туда, на большой школьный двор, куда бойцы собирают захваченное оружие.

— Бежал! — возбуждённо кричит вихрастый, со впалыми щеками мальчуган, усевшись верхом на дуло сорокапятимиллиметровой пушки. — А эта вон на той горе стояла. Помнишь, наших быков впрягли и подняли её. А быков они потом скушали…

— Скушали да подавились. — сказал Лурсманашвили, оглядывая трофейное орудие по-хозяйски, со всех сторон, как горец оглядывает упряжного вола.

Давно уже старики дрожащими от волнения руками обласкали освободителей деревни. Давно гостеприимные балкарки разместили по хатам усталых бойцов. Уже несколько часов в деревне не видно живого немца. Но одно вражеское орудие откуда-то из-за горы всё ещё бьёт по деревне. Бьёт размеренно, скучно, вслепую. Снаряды ложатся то в овраг, то в речку.

— Смертник, — догадывается боец. Он знает, что это орудие оставлено немцами без корректировщика, без связи, что оно будет бухать до тех пор, пока наши разведчики не накроют его.

Снаряды бессмысленно долбят речку. Какой-то предприимчивый красноармеец наскоро смастерил из старой плетенки и шеста что-то в роде сачка и уже ловит за местом глушенную рыбу.

А ещё позже, когда под морозной луной причудливо засверкали снежные вершины, два бойца, Гахария и Келехсашвили, немного пошептались перед сном.

Оба они здорово дрались сегодня. Семнадцать фашистов заколол Гахария, тринадцать — Келехсашвили. Им было что порассказать о себе. Но разговор сразу зашёл о самом бесстрашном среди них.

— Как крикнет: за брата моего! — и пол-очереди немцу в брюхо.
— Слыхал. Он всегда такой, когда братьев вспоминает.

— А как рыжего, в очках, угомонил!

— Кровь крови просит.

Да, кровь крови просит. Потому что, куда ни ступала бы нога немецкого захватчика, его следы всюду полны крови. И в этом бою, свято выполняя клятву, данную отцу, родине, своему народу, Владимир Лурсманашвили убрал ещё с священной советской земли двадцать четырёх гитлеровцев.

* * *


Недавно Владимир Лурсманашвили навестил своего отца.

— Спасибо, сын, что слово сдержал. Придется сегодня умирать, — спокойно помру, не с обидой в могилу пойду!

— Нет, отец, рано тебе умирать и рано меня благодарить. За многих надо ещё отомстить. За многих, за многое!