В Сталинграде («Литература и искусство» от 14 ноября 1942 года)

Евг. КРИГЕР

Стоит ноябрьский день, прекрасный, суровый и трудный, день празднества и день боя, поднялся над Сталинградом. Попрежнему только к утру затихла работа на переправе, и пробитые снарядами баржи, баркасы, дощатые рыбацкие лодки, буксиры с проломленными бортами и продырявленной осколками палубой прижались к берегу, укрываясь от немцев, и матросы взялись за молотки — заделывать пробоины, затягивать дыры, готовиться к ночи. Попрежнему с рассветом появились над городом и над Волгой немецкие бомбардировщики, протяжный крик «во-оздух!» привычно отозвался в ушах, не трогая никого, не задевая сознания, — нервы одеревенели, чувство опасности загнано внутрь, сухой и трезвый расчет подсказывает, далеко или близко упадет бомба, и люди работы не прерывают. Попрежнему в подвалах и в проломах домов, в грудах битого камня, в ямах, водосточных трубах, в уцелевших еще дымоходах — всюду, куда может просунуться человек о винтовкой, с гранатой, бойцы ждут начала немецкой атаки. Люди вросли в камень, слились с городом в единое целое, и камни города стали живыми. В них слышны шорохи, человеческое дыхание, стук закладываемой обоймы. Где будет атака? Как в прошлую ночь, как вчера, как месяц назад, камни города готовятся к бою. Когда снаряд попадает в стену, из камня сочится кровь. Если человек остается живым, он продолжает стрелять. Нет уже многих улиц, многих домов, но есть русская оборона, советский Сталинград.

Где бы мы ни были, в тепле или в холоде, в освещенных праздничных залах или в землянках, на фронте или в глубоком тылу, — мы помним о нем, о городе нашей стойкости, городе нашей славы. Четверть века прошло с тех пор, как Россия стала советской. В Сталинграде, как и всюду на фронте, ядро армии, ядро обороны составляют люди, воспитанные революцией, подвигом партии и народа. Они помнят железные ночи Тракторостроя, Магнитки, Кузнецка, бураны в степи, ледяной ветер, от которого дыхание застывало во рту и кожа трескалась на руках и губах, оркестры, игравшие марши в буране, труд комсомольцев-бетонщиков, стариков-арматурщиков, гнавших бетон днем и ночью, чтобы заводы были построены к сроку на Волге, на Урале, в Сибири, чтобы как можно скорее был взломал, пробит, расчищен выход из мглы, нищеты и духовного и физического рабства николаевской империи, выход в будущее для освобожденной энергии народа. Четверть века, начатая залпом «Авроры», отложилась в сердцах и в сознании миллионов людей силой, которая стала теперь силой нашего фронта, силой Сталинграда.

Сталинград — город нашей молодости. Молодые заводы, молодые сады на левом берегу Волги, новые школы и институты, новые улицы. Я видел юношей и стариков, плакавших при виде горящего города, в котором многое создано их руками. Дорого заплатили немцы за эти слезы — дивизиями мертвецов, армадой танков с пробитой броней, гибелью немецких надежд на стремительный выход к Волге, безумием немецких солдат, сходивших с ума при столкновении с русской стойкостью Сталинграда. Много степных дорог ведут к городу на территории, занятой немцами; третий месяц Гитлер гонит по этим дорогам войска, машины, снаряды, резервы, чудовищный груз наступления, а у нас — одна переправа, путь к городу через воду, в дыму, под бомбами и снарядами, под пулеметным огнем. Одна русская переправа стоит многих немецких дорог, — город держится, по вздыбленной взрывами реке к нему пробиваются волжские баржи и лодки с боеприпасами, люди на берегу выстраиваются в цепь, в реве, грохоте бомбардировок перебрасывают с рук на руки мины, снаряды, с рук на руки до самой линии боя, где люди срослись с камнем, и камень стал тверже, ломает и гнет зубья немецкой военной машины.

Сталинград показал всему миру, что значит четверть советского века. Когда немцы внезапно появились под городом, рабочие сели в танки, только что сделанные их же руками, и бросились в бой. Женщины пришли в полуразрушенные цехи заводов и стали ремонтировать пушки, они сами тащили их на огневые позиции к артиллеристам. Зенитчики, охранявшие мирный город от нападения с воздуха, опустили нацеленные в небо стволы орудий и стали стрелять по немецким танкам. Гвардейцы части Родимцева, спешно переброшенные с другого участка, пошли в контратаку прямо с переправы, взводами, ротами вышибали с высот целые полки немцев, суворовским штурмом отбивали улицы и дома, которые немцам удалось захватить после варварской бомбардировки с воздуха и массированных танковых атак. Немцы подошли к городу силой целого фронта. Русские их остановили в первые дни одиночными ротами к полками.

Оборона в Сталинграде труднее, чем где бы то ни было. С точки зрения военной теории, она почти невозможна в создавшейся обстановке. У немцев — дороги, у них свободные территории для маневра. Оборона зажата в каменную тесноту домов. Удержаться в таких условиях — значит совершить чудо, которому изумится мир. Наши люди не помышляли о чуде, они просто дрались, как им подсказывали честь и совесть советского человека. И невозможное осуществилось — третий месяц ни на минуту не затихает битва, каждый день с восходом солнца немцы возобновляют штурм, они пропитаны запахом собственной смерти, трупов тысяч и тысяч убитых солдат, тяжким кладбищенским запахом военной неудачи, а Сталинград— все еще наш, в наших руках. Вот сила нашей четверти века, революционная сила народа.

Мы много трудились, чтобы сделать жизнь лучше, и познали уже радость удовлетворения сделанным, но артиллерийский салют на Красной площади из года в год резко и грозно напоминал нам в ликовании празднеств, что мы живем в мире, где возможно такое уродство, как фашизм. И мы готовы были к боям, и когда невиданно жестокая война внезапно и подло ворвалась в наш мир и труд, то немцы столкнулись с такой силой отпора, с такой стойкостью, которые могут быть только у народа, имеющего за плечами четверть века настоящей свободы, творчества, возрождения.

Традиционный артиллерийский салют на Красной площади всегда держал нас в готовности, и ныне он отозвался громом советских орудий на всей линии фронта от Черного моря до Ледовитого океана — могучий голос двадцатипятилетия, голос Магнитки, дающей сталь для орудий, голос молодой индустрии Урала, Сибири, востока и юга нашей страны. Но войны выигрываются не только оружием. В войне побеждает и нравственная сила народа. Сегодня она воплощена для нас в одном слове:

— Сталинград!

Мы помнили о нем в празднестве ноябрьского дня. Там не было ни многолюдных собраний, ни демонстраций. Красные флаги не были подняты на стенах домов хотя бы потому, что нет этих стен, все разрушено, дрожащие в канонаде дома держатся, как форты, пули визжат из каждой щели, из каждой дыры. Праздник здесь провели, как обычно, — в бою. Тут дерутся за Волгу, за русскую реку, за нас, за наших детей.

Каждый, кто был в эти месяцы в Сталинграде, оставил там часть своего сердца.

На пути в Сталинград я встретил возвращавшегося оттуда Константина Симонова. На фронте он с первого дня войны, но никогда до тех пор я не видел его таким углубленно-сосредоточенным, молчаливым, невнимательным к тому, что происходило и говорилось вокруг. Потом мы поняли причину его отчужденности, которая вначале показалась обидной. Внутренним зрением, мыслями, памятью он был еще там, в Сталинграде. Виденное на переправе, на Волге, в районе заводов как будто обожгло его и оставило след навсегда. Как и все мы, он, видимо, думал тогда, какими словами рассказать о людях небывалой обороны. Нет еще слов, равноценных подвигу Сталинграда. Их нужно найти. Позже возле самого города я видел Василия Гроссмана. Он вернулся с участка, где чудом держалась гвардейская часть. Несколько дней писал и, когда закончил последнюю страницу для «Красной звезды», он задумался, помолчал и вдруг сказал очень решительно:
— Нет, трудно быть в стороне. Нужно вернуться, обязательно нужно вернуться туда. Поедем, товарищи.

Там, в огне обороны, советский писатель хочет найти слова такие же сильные, простые и прочные, как дело бойцов, защищающих русский город на Волге. Это — наш долг.

В канун празднества я все думал, как проведут этот день там, на Волге. Пожилой политотдельский лектор в очках подойдет к переправе, к волгарю, сидящему возле лодки с законопаченными дырами от осколков, и, пригнувшись при свисте снаряда, переждав, когда ухнет и разорвется где-то позади, — перелет, — скажет:

— Давай, старина, пока нас с тобой не накрыло.

— Ишь ты, — скажет лодочник. — Неужто туда? Это днем-то?

— Туда. Да, мне не впервой. Садись, а я оттолкну.

И они поплывут на лодке через реку, в дыму, поплывут не прямо, а зигзагами, и тем, кто не видел Сталинграда в дни обороны, эта поездка человека в очках покажется странной, как если бы он ехал читать лекцию не в город, а в кратер вулкана. Лодка причалит к берету, изрытому воронками, лектор, слегка втянув голову в плечи, перебежит открытое место от воды до склона прибрежного холма и скроется в землянке. С наступлением темноты он появится где-нибудь в сыром и холодном подвале, у входа в который стоит пулемет, возле него соберутся люди в шинелях, бойцы Сталинграда, и пока не будет сигнала о выходе в бой, здесь начнется беседа. Зажгут свечи, рассядутся на полу. Лектор откашляется и скажет:

— Товарищи…

— Погромче, — крикнут ему. — На воле бухают очень, не слышно.

— Товарищи, — скажет лектор более громко, — двадцать пять лет тому назад…

Так день, прекрасный, суровый и трудный день празднества и день боя поднялся и над Сталинградом.