Вступая в жизнь («Известия» от 21 марта 1943 года)

Сквозь окно видно, как ветер раздувает летящий из трубы розовый дым. Тикают часы. В комнате пусто, все ушли в цехи, — и секретарь парткома, и его заместитель, и комсорг ЦК. За столом сидит только технический секретарь парткома, низенькая девушка, похожая на гриб-боровик. Она разговаривает по телефону.

— Валентина, дай сто девятый, — говорит она телефонистке. — Это кто? Марья Фёдоровна? Здравствуйте, Марья Фёдоровна. У вас нет Шаговой? Если она придёт, скажите ей, пожалуйста, чтобы немедленно позвонила в партком.

Она кладёт трубку и тут же снимает её снова.

— Валентина, дай восемьдесят пятый, — говорит она строго. — Это кто? Товарищ Кап? Здравствуйте, товарищ Кац. У вас нет Шаговой? Если она придёт, скажите ей, пожалуйста, чтобы немедленно позвонила в партком.

Входит конторщица из заводоуправления и кладёт на стол ведомости. Секретарша рассеянно глядит на бумагу, снова снимает трубку и продолжает:

— Это кто? Товарищ Горячев? Здравствуйте, товарищ Горячев. У вас нет Шаговой?

Но в это время Шагова входит в партком.

Это — невысокая девушка в валенках, у неё хорошее лицо, очерченное спокойно и крупно, большие глаза, твёрдый подбородок. Шагова — комсорг ЦК ВЛКСМ. В кабинете её можно застать только в восемь утра, а всё остальное время, с небольшими промежутками, она находится в движении, путешествуя из одного цеха в другой. В партком она входит быстро, легкими шагами, и тут же ей звонят по телефону.

— Нет, бюро я не отменяю, — говорит она в трубку решительно. — Придется тебе театр опять отложить. Ничего не поделаешь. Третий вечер поздно приходишь домой? Четвёртый тоже придешь, если понадобится. Всё. Не слышишь? Всё, говорю.

Она кладёт трубку, и с лица её сразу сходит решительность, и оно становится расстроенным.

— Третий вечер члены бюро в театр собираются и всё не могут попасть из-за срочных дел. Жалко ребят, очень жалко, но дело ведь не театр, его не отложишь…

Вздохнув, она отходит от телефона и садится.

— Среди нового набора совсем шпингалеты попадаются, — говорит она._ — Придёшь к ним в цех, а они тебя «тётя» называют. Когда, спрашивают, тётя, пойдём в кино? Я этот набор так и называю: «Племянники». А ведь они — не дети, лет по 16 парни. Работать с ними, знаете, совсем не просто. Первые дни в цехе с ними всё разговаривали, как с малыми ребятами. И я так же разговаривала, — ребята да ребята. Но вдруг приходит мастер и говорит: «Вот вам ваши племянники. Пошли за первой получкой и в цех не вернулись, всей бригадой двинули прямо в кино. Мы с ними, как с детьми, разговариваем, они себя, как дети, и ведут. Ушли в кино, и всё, — что с них возьмешь?» — Она помолчала. — А они ведь не только ребята, они — и рабочие оборонного завода. Нет, надо с ними иначе…

И она принялась рассказывать, как надо иначе и что делает сейчас молодежь на заводе, но по-настоящему это стало ясно позже, уже не только из её рассказа.

На наших глазах происходит формирование характера и душевных свойств целого поколения. Обстоятельства сложились так, что этим юношам пришлось почувствовать себя старше. Ещё вчера они ходили в школу. Совсем недавно они стояли часами в зоологическом магазине, не отводя зачарованных глаз от голубей, кротко прогуливающихся по большой клетке. Мать не каждому давала деньги, чтобы купить голубя, но посмотреть, как покупает голубя другой мальчик, было тоже интересно, и они смотрели, как выбирают голубя, как продавец, засунув руку в клетку, ловит того белого в чёрных панталонах, что красивее всех, и тот отступает, круто выгибая голову с чёрным хохолком, и вот, наконец, он пойман, и счастливый мальчик, сделав независимое лицо, кладет его, по всем правилам, прямо за пазуху, выходит из магазина, и все долго молча провожают его глазами…

Из ворот завода по тропинке, протоптанной к столовой, идут рабочие. Они в ватных куртках, многие из них почему-то в тёплых красноармейских шлемах старого образца, свободно движущихся на круглых мальчишеских головах. Они идут походкой рабочего человека, немного связанной, как всегда бывает, когда долго стоишь у станка. Руки, ещё не успевшие загрубеть, уже пропитаны маслом и копотью. Вот это они и есть, те самые, что ещё не так давно стояли возле клетки с голубями.

Дети ли они? Нет, не дети. Им по 15—16 лет. Это — юность, деятельная, любознательная, способная к труду.

На заводе, о котором идёт речь, всегда работало много молодёжи. Определялось это характером его технологических процессов. Работа на заводе раздроблена на простые и мелкие операции. Это даст возможность очень быстро их освоить. Это дало возможность заводу стать в дни войны ещё более молодым и передоверить часть своего дела юности.

Но, когда на завод пришло новое поколение, вихрастое, шумливое, немного оторопевшее от новизны, готовое к шалости, способное, с цепкой памятью, с ловкими руками, многие отнеслись к пришедшим, как к детям. И пришедшие почувствовали это немедленно. Они ощутили несерьёзность отношения к ним. И, получив первые деньги, закатились в кино. И шли обратно по снежным московским улицам, пахнущим дымком и бензином, и пели громко: «Вар-вар-вар…», как Д'Артаньян, как бравые мушкетеры.

Утром все они стояли в цехе перед мастером, и мастер долго и громко распекал их. Он распекал их и глядел в окно, за которым медленно двигались громадные круглые облака, и они тоже глядели в окно и ждали, когда он кончит.

Они не сразу почувствовали себя рабочими. Слава русского рабочего, слава мудрая, крепкая, выпрямившаяся во весь рост, слава, завоёванная трудом, верностью и мужеством, — они не сразу поняли её. Они делали то, что им было поручено делать, это была работа простая, им нравилось, что они зарабатывают деньги, что они стали в доме добытчиками. Окончив работу, они бежали домой или в кино и забывали о цехе так же, как в своё время забывали о школе.

Но однажды в цехе произошёл следующий случай.

Один из «племянников» не выполнил работу в срок. Он чувствовал себя виноватым и уже приготовился к тому, что сейчас его отчитают, точно так же, как в своё время отчитывал учитель за то, что он не приготовил урока. Это не слишком приятно, но забывается очень быстро.

Но всё случилось совсем не так.

Пришла Шагова, спокойная и ровная, как всегда, в своих валенках и пальто с каракулевым воротничком. Она не упрекала и не отчитывала. Она спокойно рассказала ему, для чего он работает, куда идёт то, что он сделал, и какое это имеет значение; все это были вещи, в общем ему известные, но она рассказала так прямо и так значительно, что он вдруг представил себе сражение, атаку, бойца, бегущего в атаку, потного, оцарапанного осколком, в пахнущей дымом шинели, и вот этому бойцу нехватает сейчас как-раз того, чего недоделал он, Петя, и боец, стирая со лба кровавый пот, хмурится и говорит сквозь зубы, с сердцем, с упреком: «Эх, Петька, что же это ты, брат Петушок…»

Ему всё казалось, что он небольшой и работа его небольшая, и если он не сделает чего-нибудь, то в громадном механизме завода это не так уже важно и останется незаметным. Чувство ответственности проступало в нём и его товарищах постепенно, проявляясь, как на негативе. Однажды ему и товарищам рассказали историю, происшедшую в одной гвардейской дивизии. Это была история о том, как одни молодой, недавно пришедший в дивизию командир не сумел справиться с заданием. Задание было небольшое, дело быстро поправили, но проступок этот коснулся чести полка, чести дивизии. Командиру, вот как ему, Петьке, думалось, что это его личная вина, его беда, а оказалось, что за спиною его стоит весь полк, вся дивизия, и это касается всех, чести каждого бойца.

И слово «честь» впервые по-настоящему коснулось сознания ребят и запомнилось ими.

Работа на заводе не была очень трудной. Первое время болела спина и надоедало долго стоять на одном месте. Но потом к этому привыкли. Никто не заставлял долго быть на заводе, но работу надо было сделать в срок, лучше даже раньше срока. Одним это давалось легко, другим труднее. Но не сделать работу в срок уже было невозможно. Не все могли объяснить подробно, почему это так, но каждый чувствовал, что не выполнить в срок работу стыдно, немыслимо, невозможно, и чувствовал это не только головой, а сердцем, руками, всем существом.

Неожиданно в цех пришел директор завода и остался надолго. Это, пожалуй, не был доклад, а скорее разговор по душам. Человек простой и твёрдой складки, ровного накала, работающий одинаково в любое время дня и при любых обстоятельствах, человек волевой и мужественный, директор был превосходным организатором.

Директор пришёл в цех и начал разговор по душам. Он рассказал о традициях завода, и не успели еще слушатели, подтолкнув локтем соседа, спросить, что значит «традиции», как директор объяснил это слово, и оно прозвучало романтически и увлекательно. Оказалось, что сам директор когда-то был на этом же заводе учеником. Он был таким же пареньком, как они, так же боялся вначале станка и, в отличие от них, еще схлопатывал иногда от мастера по затылку, а сейчас он стоит перед ними прославленный, с седыми висками, с орденами на груди, и рассказывает им о чести завода.

— Кадровый рабочий! — сказал директор. — Надо гордиться этим званием. Работа в дни войны ценится иначе. Тот, кто честно и хорошо проработал на заводе несколько месяцев, кто вошел, по-настоящему в работу, полюбил завод, тот может считать себя кадровым рабочим и гордиться этим…

Процесс рождения в каждом из этих юношей новых черт, процесс сложный и тонкий, шёл постепенно. Громадный завод, честь его, труд его передавались им, как передается по венам кровь, когда пересаженная ткань приживляется на теле, прирастает и вот уже живёт и дышит вместе со всем организмом, его силой и его дыханием. Постепенно они ощущали себя рабочими завода, а не вчерашними школьниками, случайно стоящими за станком. Каждый из них пришёл к этому сознанию своим путем, разной меры и разной быстроты. Это были те же ребята, веселые, шумливые, острые на язык, готовые пошуметь и подраться на заводском дворе. Но изменилось их отношение к труду. Изменилось значение этого труда в их жизни. Это сделал не только доклад директора или разговор с комсоргом, или выговор от мастера. Это сделали все люди, работающие вокруг них, правильно направляющие их, вся система труда, вся огромная трудная школа, которой стал для них завод.

И вот недавно одного из тех, кого по-прежнему иногда называли в шутку «племянниками», вызвал к себе начальник цеха. Начальник сидел в своем кабинете, курил папиросу и, покачивая головой, как если бы он мысленно напевал песню, думал о чем-то. «Племянник» молча стоял перед ним. Он был невысок ростом, с веснушками, аккуратно расставленными на курносом носу. Стоял он молча, смотрел на дым и тоже о чем-то думал. Наконец, начальник встрепенулся, бросил папиросу и спросил паренька:

— Ты сколько времени работаешь в цехе?

Паренёк помолчал.

— Я — кадровый рабочий,—сказал он и откашлялся.

— Что? — переспросил начальник и наклонил голову набок, как птица.

— Восемь месяцев работаю на заводе, — сказал юноша с достоинством. — Обыкновенный кадровый рабочий.

Татьяна ТЭСС.