Долг и честь наши («Литература и искусство» от 21 ноября 1942 года)

Л. ЛЕОНОВ

Две самые важные темы — 17 месяцев отечественной войны и четвертьвековая дата нашей революции сливаются воедино в моем воспоминании об этом недавнем Октябрьском вечере. Он напомнил мне некоторые вечера детства, кануны больших праздников, которые неизгладимо легли в память мою на всю жизнь. Передо мной вновь предстает та громадная настороженная тишина, в которой слышно даже сердцебиение. И много людей, самых разных, испытывают рядом с тобою такое же нетерпеливое волнение в предвестьи высокого и торжественного слова, которое разрешит напряженное ожидание, насытит ожидание твое и твоих соседей. Потом вступал могучий голос колокола, и какая-то подсознательная энтузиастическая сила, способная из рядовых людей творить героев и поэтов, вливалась в души людей. И наступала та чистая и горячая радость, то гордое единство, которое делает собрание современников могучим и непобедимый народом.

Я слушал доклад Сталина не в Москве. Был будний рабочий день. В большом, не очень красивом зале, заставленном стульями, должно было начаться октябрьское заседание местных советских и партийных организаций. Но все ждали чего-то молча, с непокрытыми головами — рабочие эвакуированного завода, местные — большие и маленькие начальники, красноармейцы и командиры гарнизона, летчики и врачи; посреди стоял на столике репродуктор. Раздались первые, ставшие ритуальными слова торжественного Московского заседания — такие же, какими мы их слышали двадцать пять лет подряд. Я услышал вздох вокруг себя, как будто мои соседи хотели набрать воздуха в грудь, чтобы потом даже дыханьем не мешать себе слушать. И все мы мысленно вступили в тот громадный и очень красивый зал, который еще стократно отразится в магических зеркалах нашего искусства. И там, среди птенцов его орлиной стаи, мы вместе с москвичами увидели Сталина. Вот названо имя докладчика. Тысячи глаз — и наши вместе с теми — следят за шагом вождя, поднимающегося на трибуну… Я бывал там в такие жаркие минуты оваций, когда, кажется, железо можно плавить в фокусе этих скрестившихся и пересекшихся взглядов и воль, направленных к победе. И я всегда бывал потрясен этой беззаветной преданностью родине, которая выражена в бесконечно длительном приветствии отцу отечества, Сталину.

Я сознательно употребил это старинное определение. Да будет мне позволено объяснить его. Есть что-то от великих древних в обличьи и исторической поступи этого земного, обыкновенного человека, взявшегося вместе с такими же, земными, обыкновенными людьми добыть человеку его земное, обыкновенное счастье. Именно об этом, кажется мне, пространно скажет Плутарх нового времени в своих жизнеописаниях создателей новой эры.

Детского воображения достаточно для того, чтобы представить себе, как принимали в стране голос вождя. В громадном пространстве родины не звучала ничья другая речь, говорил лишь один человек. Не было ни дома, ни площади, куда не проникал бы этот голос, как не осталось в разуме и душе ни одного уголка, который не был бы охвачен жадным и любовным вниманием. В заводских цехах, во фронтовых блиндажах и землянках, в госпиталях и рубках боевых кораблей — всюду, куда добежала сказочная нитка радиопровода, везде звучал этот размеренный голос, который мы слышали и в часы наших побед и в мгновения внезапно вставших затруднений. И, может быть, только те не испытывали всеобщей и горячей радости в этот вечер, кто, подобно Гастелло или любимице советского народа Зое, познали радость еще большую — отдать жизнь за милую родину. Но и они, мне казалось, незримо, локоть к локтю, стояли вместе с нами у репродуктора в этот вечер. Я думаю, в том и состоит мудрое величие таких минут, что не только современники, но все наше, во всем объеме, суровые богатыри прошлого и их счастливые наследники в веках — все бывает сплочено в одну несокрушимую твердыню, о которую распорет себе грудь любая историческая буря.

Ни одни из праздников наших не бывал таким сдержанным и строгим. Если вглядеться в серое предзимнее небо того вечера — не глаз, так сердце различило бы в нем легкий багрец: горит русская земля! Волк рыщет по ней, режет и гадит, — тем злей и беспощадней, чем ближе чует возмездие, о котором говорил Сталин. И не так уж отдален тот день, когда горящие головни загонщиков уставятся в бока зверя, и он ляжет посреди, обессилевший и покорный своей заслуженной участи. И волчатки его погибнут вместе с ним. Это будет величайший урок скромности, преподанный агрессору, — и слава нашим доблестным педагогам в красноармейских шинелях!

Это будет еще не завтра. Добрый заряд, полновесную порцию нашего свинца зверь уже несет в своем брюхе, но он живуч. Он еще рвется вперед, руководимый, может быть, и порывом отчаянья! Охотники знают, как долго приходится порой добивать подранка — колом, меж ушей, по узкой морде и по хребту, пока алый сок смерти не хлынет из поганых ноздрей. В нашей воле приблизить светлейший день, когда распадется этот чудовищный фантом, почти десять лет наполнявший страхом и зловонием Европу и с топором стоявший на порогах свободолюбивых стран.

Когда мы слушали доклад вождя, мы испытывали не пассивное любопытство заглянуть за приоткрытую в будущее дверь. Мы были полны настоятельной потребностью ворваться туда, столкнуться с судьбою и одолеть ее… Что же требуется от литературы сейчас?

У нас довольно часто говорят о повести, стихах или пьесе, которые в упор разят врага. Мне представляется это нескромным, не соответствующим действительности преувеличением. Никакой труд тыла не может сравниться с самым благородным и тяжким трудом, что несет наш солдат там, на фронте. Нам остается лишь стремиться, чтобы вооружением народа стали наши творческие результаты. Великая честь для литератора сегодня — услышать от рядового бойца, что твоя книга прибавила ему силы на линии огня или увеличила меткость его автомата. Среди моих товарищей по ремеслу есть такие, я искреннейше горжусь этими снайперами литературного искусства. К сожалению, это зависит не только от воли, но и от размеров дарования. Но, мне думается, полезен будет и тот литератор, чья книга хотя бы только согреет немного нашего бойца, что лежит сейчас в цепи, на первом ночном снежке под Сталинградом.

Надо писать так, чтобы возможно большее количество калорий умной и знойной ненависти к врагу содержалось в каждой твоей странице. Надо создавать вещи, которые дали бы тебе право думать, что в труднейшую минуту, когда на карте стояла судьба родины, и ты помог породу выиграть его историческую ставку. Держись так, чтоб великий Сталин мог опереться о твое плечо, товарищ!.. В этом долг и честь наши. Условия времени не должны снижать качества: именно теперь любая продукция должна быть еще прочнее.

Мы живем во время, когда творческое воображение почти парализуется изобилием материала. Необходимо огромное дарование, чтобы обнять его целиком. Каковы бы ни были наши успехи, как литераторов, большинство наших произведений, мне кажется, — лишь фрагменты для будущего Толстого. Но одно условие может поднять нас и придать нашим книгам его львиную силу. Это — честное и пламенное сердце. Пусть, как факел, оно осветит нашу предрассветную тьму, искусственные пустыни, созданные подлым рвением германского фашизма, эти руины вчерашних очагов культуры и благосостояния, бесконечные поля мертвых Только это поможет нам правдиво и честно рассказать современникам и потомкам, как начиналась новая эра земли.