В ночь перед боем («Известия» от 14 марта 1943 года)

Мы сидели в низеньком домике, выбитые окна которого были завешены старой попоной. Ветер надувал её, стараясь сорвать совсем. В углу на соломе дремал адъютант.

Майор рассказывал, как выходил полк на этот рубеж по орловским дорогам, через овраги и кручи. Как поднимались в атаку бойцы. Как погиб автоматчик Коротков, взорвавший вражеский пулемёт. Как дрались разведчики третьего батальона против немецких танков.

С ветра, с метели в домик вошёл командир, один из тех упорных люден наступления, о которых рассказывал майор. Командир весь, от шапки до валенок, был в снегу.

— Пленного привели, — сказал он. Потом шагнул к ведру, зачерпнул полную кружку воды, в которой плавали льдинки, и стал пить большими глотками.

Я знал этого человека вихрастым мальчиком, с серыми озорными глазами. И вот он стоит большой, угловатый, только что вернувшийся из опасной разведки, почерневший в боях и походах — Андрей Фролов.

После доклада майору он присел на корточки у камелька, и мы заговорили о наших ребятах, о Старо-Гончарной и о том, сколько воды утекло с тех пор.

Слободка на окраине города. Старый замшелый колодезный сруб. Отродившая яблоня во дворе сапожника Толокнова, и жёлтый овраг, из которого гончары брали глину. Будка у железнодорожного переезда. Там прошло наше босоногое детство.

Поодаль от слободки, у железнодорожных путей, где земля пропиталась мазутом и уголь блестел под солнцем, стояло чёрное, вечно дымящееся депо, в котором работали наши отцы.

Этот маленький мир мы называли родиной, и если кто-нибудь спрашивал: «Вы откуда, ребята?», мы дружно отвечали:

— Со Старо-Гончарной!

В деревянной низенькой школе учительница Александра Матвеевна преподавала нам географию. Мы заучивали названия проливов, гор и долин, но пыльный остров нашего детства был нам ближе всего, и неведомая река Амазонка казалась нам похожей на милую нашу Стружань.

Перед войной я заехал в родной город. Было раннее утро. На рельсах ещё держалась роса. Бак раньше, журчала Стружань, и овраг был по-прежнему жёлтым. Но уже не нашёл я того обвалившегося колодца, возле которого всегда барахталась кривобокая утка. На месте нашей маленькой школы стояло белое двухэтажное знание. Рядом в подстриженном сквере собирались дети с книжками в клеенчатых сумках. Смех звенел среди пушистых акаций.

Девочка с двумя светлыми косичками бросила мячик. Я поймал и, подавая, спросил, как её звать.

— Нина Бакулина, — бойко ответила девочка.

Это была дочка Саши Бакулина, с которым мы когда-то сидели на одной парте.

Машинист Бакулин водил потом поезда по Московско-Донецкой железной дороге. Костя Калмыков строил завод на Урале. Бабушкин командовал артиллерийским полком. Фролов был учителем в Брянске, а Таня Быстрова служила врачом в Ленинграде.

Жизнь развела нас по разным местам и каждому дала дело. Но, где бы мы ни были — на Урале или в Донбассе, на Дальнем Севере или в Алма-Ата, мы были одна семья. И вот мы встретились на войне, в ночь перед боем, за шесть часов до рассвета. Вспомнили друзей и Старо-Гончарную улицу…

У каждого из нас в детстве была своя большая мечта. Федя Латышов хотел стать капитаном дальнего плавания. Однажды он в классе показал свежую татуировку на левой руке: якорь и буквы «Ф. Л.».

В августе прошлого года на Дону, возле Клетской, немцы замучили попавшего к ним в плен раненого красноармейца. Когда бойцы ворвались в хутор, где это случилось, они увидели в пыли, возле каменного заборчика обезображенный труп человека. Вылезший из подвала старик рассказал нам, как немцы пытали раненого и как он упорно отмалчивался. Немцы били его, кололи штыками, прижигали грудь калёным железом, но раненый гордо молчал. Перед смертью, собрав последние силы, он произнёс лишь одно слово:

— Родина!

Ни документов, ничего не осталось при мёртвом. Был он до неузнаваемости обезображен. Только залитая кровью, изорванная полосатая тельняшка свидетельствовала, что это — товарищ из батальона морской пехоты. На левой руке его синела старая татуировка — якорь и буквы «Ф. Л.».

Может быть, это и не Федя Латышов, а какой-то другой, неизвестный моряк. Но мы — земляки с ним. У нас одна родина и одна большая любовь. И все, кто был тогда в хуторе, поклялись отомстить за смерть моряка.

… Ночь идёт над полями Орловщины. Как раненый, стонет метель. Через три часа начнётся артиллерийская подготовка к атаке. Мы не спим. Накинув на плечи шинель, перед железной печкой сидит математик Фролов. Мы беседуем с ним о войне, о том, как из учителя он стал солдатом.

— Это — жизненная необходимость, — убеждённо говорит он. — Иначе всё, что мы сделали, и всё, что мы любим, будет растоптано, сожжено и убито.

Скупое пламя печурки освещает жёсткое, обветренное лицо. И вдруг оно становится мягче. Улыбка струится из-под ресниц.

— Вчера я лазил вдоль речки, — произносит учитель. — Знаешь, она так похожа на нашу Стружань! Я даже представил себе: вот сейчас поднимусь на кручу и выйду к Старо-Гончарной. Поднялся, а там у них пулемёт. Как застрочит по мне…

Нет, это не Стружань, а другая река. Улица нашего детства лежит далеко на востоке. Но Фролов был учителем в Брянске. И Днепр — наша родина. И в Львове — мой дом. Мы будем драться за родные места, за все большие и малые реки, которые текут по нашей советской земле.

Через час начнётся артиллерийская подготовка. Потом батальоны пойдут в атаку. Гневные, стремительные батальоны.

В. ПОЛТОРАЦКИЙ,
спец. корреспондент «Известий».

ДЕЙСТВУЮЩАЯ АРМИЯ.